Неточные совпадения
Прошла любовь, явилась муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует
Близ неоконченных стихов
Ни женских ножек, ни
голов;
Погасший пепел уж не
вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму песен
в двадцать пять.
Он приехал к Брянскому, пробыл у него пять минут и поскакал назад. Эта быстрая езда успокоила его. Всё тяжелое, что было
в его отношениях к Анне, вся неопределенность, оставшаяся после их разговора, всё выскочило из его
головы; он с наслаждением и волнением думал теперь о скачке, о том, что он всё-таки поспеет, и изредка ожидание счастья свидания нынешней ночи
вспыхивало ярким светом
в его воображении.
Вдруг ему представится, что эти целомудренные руки когда-нибудь обовьются вокруг его шеи, что эти гордые губы ответят на его поцелуй, что эти умные глаза с нежностию — да, с нежностию остановятся на его глазах, и
голова его закружится, и он забудется на миг, пока опять не
вспыхнет в нем негодование.
В отдалении еще толпились тяжелые громады туч, изредка
вспыхивали длинные молнии, но над нашими
головами уже виднелось кое-где темно-синее небо, звездочки мерцали сквозь жидкие, быстро летевшие облака.
Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто замирало, упираясь
в темноту, круглое красноватое отражение; пламя,
вспыхивая, изредка забрасывало за черту того круга быстрые отблески; тонкий язык света лизнет
голые сучья лозника и разом исчезнет; острые, длинные тени, врываясь на мгновенье,
в свою очередь добегали до самых огоньков: мрак боролся со светом.
Как будто
в голове,
в груди его вдруг тихо
вспыхнули, но не горят, а медленно истлевают человеческие способности думать и говорить, способность помнить.
Комната наполнилась шумом отодвигаемых стульев,
в углу
вспыхнул огонек спички, осветив кисть руки с длинными пальцами, испуганной курицей заклохтала какая-то барышня, — Самгину было приятно смятение, вызванное его словами. Когда он не спеша, готовясь рассказать страшное, обошел сад и двор, — из флигеля шумно выбегали ученики Спивак; она, стоя у стола, звенела абажуром, зажигая лампу, за столом сидел старик Радеев, барабаня пальцами, покачивая
головой.
В пекарне становилось все тише, на печи кто-то уже храпел и выл, как бы вторя гулкому вою ветра
в трубе. Семь человек за столом сдвинулись теснее, двое положили
головы на стол, пузатый самовар возвышался над ними величественно и смешно.
Вспыхивали красные огоньки папирос, освещая красивое лицо Алексея, медные щеки Семена, чей-то длинный, птичий нос.
Клим тоже обрадовался и, чтобы скрыть это, опустил
голову. Ему послышалось, что
в нем тоже прозвучало торжествующее «Ага!»,
вспыхнула, как спектр, полоса разноцветных мыслишек и среди них мелькнула линия сочувственных Маргарите. Варавка, должно быть, поняв его радость как испуг, сказал несколько утешительных афоризмов...
«У меня температура, — вероятно, около сорока», — соображал Самгин, глядя на фыркающий самовар; горячая медь отражала вместе с его лицом какие-то полосы, пятна, они снова превратились
в людей, каждый из которых размножился на десятки и сотни подобных себе, образовалась густейшая масса одинаковых фигур, подскакивали
головы, как зерна кофе на горячей сковороде,
вспыхивали тысячами искр разноцветные глаза, создавался тихо ноющий шумок…
— Вскоре после венца он и начал уговаривать меня: «Если хозяин попросит, не отказывай ему, я не обижусь, а жизни нашей польза будет», — рассказывала Таисья, не жалуясь, но как бы издеваясь. — А они — оба приставали — и хозяин и зять его. Ну, что же? — крикнула она, взмахнув
головой, и кошачьи глаза ее
вспыхнули яростью. — С хозяином я валялась по мужеву приказу, а с зятем его —
в отместку мужу…
В этот жаркий день, когда он, сидя на песке, смотрел, как с мельницы возвращаются Туробоев, Макаров и между ними Алина, —
в голове его
вспыхнула утешительная догадка...
И пальцы Веры Павловны забывают шить, и шитье опустилось из опустившихся рук, и Вера Павловна немного побледнела,
вспыхнула, побледнела больше, огонь коснулся ее запылавших щек, — миг, и они побелели, как снег, она с блуждающими глазами уже бежала
в комнату мужа, бросилась на колени к нему, судорожно обняла его, положила
голову к нему на плечо, чтобы поддержало оно ее
голову, чтобы скрыло оно лицо ее, задыхающимся голосом проговорила: «Милый мой, я люблю его», и зарыдала.
Он дергал
головою, как бы отгоняя мух, на меловом его лице розовато
вспыхивала улыбка, от которой у меня сжималось сердце и зеленело
в глазах.
Он громко запел ту же песню и весь спирт вылил
в огонь. На мгновение
в костре
вспыхнуло синее пламя. После этого Дерсу стал бросать
в костер листья табака, сухую рыбу, мясо, соль, чумизу, рис, муку, кусок синей дабы, новые китайские улы, коробок спичек и, наконец, пустую бутылку. Дерсу перестал петь. Он сел на землю, опустил
голову на грудь и глубоко о чем-то задумался.
В пышном нарядном платье, но бледная, задумчивая, с поникшей
головой, неслышными стопами медленно вышла она по мягким пушистым коврам и стала перед Патапом Максимычем. Подняла
голову,
вспыхнула заревом, опустила глаза.
Под эти слова вошли они
в перелесок. Там укрылись
в молодом частом ельнике да
в кудрявых кустах можжевеловых. Остановилась Фленушка,
вспыхнули очи, заискрились, заревом покрылись щеки, и улыбка
в лице просияла. Закинув слегка
голову, широко распахнула руками и тихо промолвила...
— Что ж делать, любезный Василий Борисыч? —
вспыхнула немного Манефа. — Сам был очевидцем, сам был и послухом. Слышал, как матери приняли ваше московское послание. У всякого свой ум
в голове, Василий Борисыч, у всякого свое хотенье… Всех под свой салтык не подведешь… Так-то!
По соображениям Райнера, самым логическим образом выведенным из слышанных рассказов русских либералов-туристов, раздумывать было некогда:
в России каждую минуту могла
вспыхнуть революция
в пользу дела, которое Райнер считал законнейшим из всех дел человеческих и за которое давно решил положить свою
голову.
Юлия, видя, что он молчит, взяла его за руку и поглядела ему
в глаза. Он медленно отвернулся и тихо высвободил свою руку. Он не только не чувствовал влечения к ней, но от прикосновения ее по телу его пробежала холодная и неприятная дрожь. Она удвоила ласки. Он не отвечал на них и сделался еще холоднее, угрюмее. Она вдруг оторвала от него свою руку и
вспыхнула.
В ней проснулись женская гордость, оскорбленное самолюбие, стыд. Она выпрямила
голову, стан, покраснела от досады.
— Если вам угодно так думать о себе, то это ваше дело, но я вовсе не имею такого дурного мнения о своей собственной
голове! — возражал,
вспыхивая в лице, губернский предводитель.
— Да, да! Странные мысли приходят мне
в голову… Случайность это или нет, что кровь у нас красная. Видишь ли… когда
в голове твоей рождается мысль, когда ты видишь свои сны, от которых, проснувшись, дрожишь и плачешь, когда человек весь
вспыхивает от страсти, — это значит, что кровь бьет из сердца сильнее и приливает алыми ручьями к мозгу. Ну и она у нас красная…
Но, от избытка ли поэзии, от долгих ли грустных неудач первой молодости, она вдруг, с переменой судьбы, почувствовала себя как-то слишком уж особенно призванною, чуть ли не помазанною, «над коей
вспыхнул сей язык», а
в языке-то этом и заключалась беда; все-таки ведь он не шиньон, который может накрыть каждую женскую
голову.
Эта мысль вдруг
вспыхнула в ее
голове и поразила ее своей ясной, простой правдой. Она взглянула
в лицо женщины, крепко державшей ее руку, и повторила, удивленно улыбаясь...
«Имейте
в голове одно: стрелять
в нас не смеют, — из-за университета
в Петербурге
вспыхнет бунт.
«Он меня любит!» —
вспыхивало вдруг во всем ее существе, и она пристально глядела
в темноту; никому не видимая тайная улыбка раскрывала ее губы… но она тотчас встряхивала
головой, заносила к затылку сложенные пальцы рук, и снова, как туман, колыхались
в ней прежние думы.
Вот еще степной ужас, особенно опасный
в летние жары, когда трава высохла до излома и довольно одной искры, чтобы степь
вспыхнула и пламя на десятки верст неслось огненной стеной все сильнее и неотразимее, потому что при пожаре всегда начинается ураган. При первом запахе дыма табуны начинают
в тревоге метаться и мчатся очертя
голову от огня. Летит и птица. Бежит всякий зверь: и заяц, и волк, и лошадь — все
в общей куче.
А за окном весь мир представлялся сплошною тьмой, усеянной светлыми окнами. Окна большие и окна маленькие, окна светились внизу, и окна стояли где-то высоко
в небе, окна яркие и веселые, окна чуть видные и будто прижмуренные. Окна
вспыхивали и угасали, наконец, ряды окон пролетали мимо, и
в них мелькали, проносились и исчезали чьи-то фигуры, чьи-то
головы, чьи-то едва видные лица…
Но отец тотчас схватил собачий дом, опрокинул его и стал вытряхать горящую солому, под ногами у него сверкали жёлтые цветки, они горели у морды собаки,
вспыхивали на её боках; отец весь курился серым дымом, фыркал и орал, мотая
головою из стороны
в сторону.
На лестнице послышались скорые мужские шаги. Анна Серафимовна подняла
голову. Это был Палтусов,
в шляпе и пальто. Она
вспыхнула. Ей стало сначала неловко оттого, что он ее застал
в амбаре, среди ситцев и сукон, как настоящую хозяйку-купчиху. Но это чувство пролетело мгновенно, хотя и заставило ее покраснеть. Ну что ж такое? Она купчиха, владетельница миллионной фабрики, занимается делом, смыслит
в нем. Тут нет ничего постыдного. Хорошо, кабы все так поступали, как она.
В нём что-то
вспыхнуло и горячей волной охватило его. Он даже встал со стула, видя, как девушка, подняв
голову, смотрит на него благодарными глазами, а Павел улыбается ему и тоже ждёт ещё чего-то от него.
«Вор!.. Сына забил!..» —
вспыхивало у него
в голове, а
в горле у себя он чувствовал что-то похожее на изжогу…
Ведь я рассказывал тебе, каков бывает батюшка
в гневе, а ты, всё это зная и видя, что он тебя полюбил, воспользовалась…» Терпенье Софьи Николавны лопнуло,
голова вспыхнула, любовь замолчала, сожаленья, раскаянья как будто никогда не бывало, и увидел бедный муж, что не один Степан Михайлыч может приходить
в гнев…
Васса вздрогнула с
головы до ног от одной этой мысли. Побледнела еще больше, потом снова вся залилась ярким, багровым румянцем. Сердце ее забилось, как пойманная пташка
в клетке… Глаза
вспыхнули, ярче, острее…
Фома приподнял плечи, шагнул к нему… И вдруг
в голове его
вспыхнула одна мысль. Он злорадно усмехнулся и тихо спросил Степана...
— Шевелись — живее! — звучно крикнул он вниз. Несколько
голов поднялось к нему, мелькнули пред ним какие-то лица, и одно из них — лицо женщины с черными глазами — ласково и заманчиво улыбнулось ему. От этой улыбки у него
в груди что-то
вспыхнуло и горячей волной полилось по жилам. Он оторвался от перил и снова подошел к столу, чувствуя, что щеки у него горят.
Со всех сторон к яслям наклоняются седые обнаженные
головы, суровые лица, всюду блестят ласковые глаза.
Вспыхнули бенгальские огни, всё темное исчезло с площади — как будто неожиданно наступил рассвет. Дети поют, кричат, смеются, на лицах взрослых — милые улыбки, можно думать, что они тоже хотели бы прыгать и шуметь, но — боятся потерять
в глазах детей свое значение людей серьезных.
— Gloria, madonna, gloria! [Слава, мадонна, слава! (Итал.).] — тысячью грудей грянула черная толпа, и — мир изменился: всюду
в окнах
вспыхнули огни,
в воздухе простерлись руки с факелами
в них, всюду летели золотые искры, горело зеленое, красное, фиолетовое, плавали голуби над
головами людей, все лица смотрели вверх, радостно крича...
На круглых часах над дверью мастерской пробило четыре. У бокового окна работала за верстаком приятельница Александры Михайловны, Таня Капитанова. Солнце светило
в окно, Таня непрерывно наклонялась и выпрямлялась. Когда она наклонялась, ее
голова с пушистыми золотыми волосами попадала
в полосу света и как будто вся
вспыхивала сиянием.
Спичка
вспыхнула, и Гришка принялся за дело. Старый, изветшалый задок сундука отошел без больших усилий, но
в ту самую минуту, как приемыш наклонил
голову к отверстию сундука, Захар, успевший уже разглядеть кое-что на дне, уронил спичку.
Трубка по временам
вспыхивала в темноте и полуосвещала на мгновение синеватый дымок, который вился клубом около
головы старика.
Они поют вместе. Николай Никанорыч умеет ноты разбирать бойчее, чем она, хоть ее и учили
в институте, и
в хоре она считалась из самых лучших. И когда им нужно взять вместе двойную ноту, на которой есть задержка, она непременно поднимет
голову; его черные глаза глядят на нее так, что она вся
вспыхнет и тотчас же начнет ужасно громко стучать по клавишам.
Скоро дождь перестал совсем, но на небе все еще
вспыхивали молнии, и грохотал гром то
в небе над
головой, то где-то вдали.
Я слушал молча. Оттого ли, что я сел близко к камину и смотрел
в огонь и только слушал, слова Магнуса слились с видом горящих и раскаленных поленьев:
вспыхивало полено новым огнем — и
вспыхивало слово, распадалась на части насквозь раскаленная, красная масса — и слова разбрызгивались, как горячие угли.
В голове у меня было не совсем ясно, и эта игра вспыхивающих, светящихся, летающих слов погрузила меня
в странный и мрачный полусон. Но вот что сохранила память...
Мать его, вероятно, несколько жадная по характеру дама, не удержалась, вся
вспыхнула и дала сыну такого щелчка по
голове, что ребенок заревел на всю залу, и его принуждены были увести
в дальние комнаты и успокоивать там конфектами; другая, старая уже мать, очень рассердилась тоже: дочь ее, весьма невинное, хоть и глупое, как видно это было по глазам, существо, выиграла из библиотеки Николя «Девственницу» [«Девственница» («La pucelle») — знаменитая поэма Вольтера, имевшая целью освободить образ Жанны д'Арк от религиозной идеализации.]
Разгоряченная болезнию фантазия
вспыхнула в моей
голове, и слезы какого-то необъяснимого восторга хлынули из глаз моих.
Уж
в это самое время смутно носились по Германии и во многих местах Европы идеи преобразования, которые вскоре должны были усилиться гонениями западной церкви, разложиться
в логической
голове Лютера и
вспыхнуть в этом мировом кратере, из которого огненная лава и пепел потекли с такою грозною быстротою на царства и народы.
Иоле
вспыхнул. Подтянулся
в седле, выпрямился, словно вырос на целую
голову всей своей еще по-юношески тонкой и стройной фигурой.
«Повернула
голову Радда и, привстав, усмехнулась
в очи певуну.
Вспыхнул, как заря, он.
Низ пня, превратившийся
в уголь, изредка
вспыхивая, освещал фигуру Антонова, с его седыми усами, красной рожей и орденами на накинутой шинели, чьи-нибудь сапоги,
голову или спину.